Гераклит из Эфеса (540-480) вошел в историю с прозвищем Темный. Оно отразило его надменный нрав и замкнутость. До нас дошли несколько фрагментов его трактата «О природе», написанных в форме афористических изречений оракулов. Свои мысли он адресовал лишь мудрым, неясность его речей должна была отпугивать чернь, тех, кто, повторяя умные слова, но ничего в них не смысля, выдавали себя за знатоков.

Гераклит указал на становление как на структурную характеристику реальности. Миром руководит война противоположностей, а мир он рассматривал как вечное становление. Милетцы попытались дать некую форму объяснения всеобщего динамизма. Миры, как и вещи в них, рождаются и гибнут. Существенная черта всего сущего-движение, ибо ничто не остается неизменным, ничего постоянного нет. Панта реи-все течет, все изменяется,-обобщил Гераклит.  Мир вечен но ненеизмен. «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». На деле ее воды сменяются, и мы сами, входя во второй раз в ту же реку, находим себя изменившимися.Не быть больше тем, чем была вещь в предыдущий момент,-это свойство всей реальности.

Этот космос, тот же самый для всех, не создал никто ни из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнём, мерно возгорающимся, мерно угасающим. Гераклит увидел в огне природу и фундаментальное начало всего сущего. Пламя, пепел и дух испарений символизируют вечную нужду и насыщение. С огнем связаны гром и молния, молния-правительница сущего, таким образом Гераклит связал логос, рациональное постижение с озаряющей силой молнии.

Все возникает через борьбу противоположностей. Становление есть непрерывный переход 1 противоположности в другую (холодное разогревается, влажное высыхает), и этому преображению нет конца. Между противоположностями не утихает борьба, поэтому существенное в становлении-войну-Гераклит называет матерью и правительницей всего сущего.  Но эта борьба порождает не хаос, а упорядоченный космос, подчинённый разумному принципу – логосу.

Оракульская форма Гераклитовых изречений и характер мысли говорят о том, что философ ощущал себя пророком. Высота истины, о которой он говорил, была его собственной высотой, а ее недоступность большинству его современников печалила Гераклита.