Аристотель родился в Стагире(на границе с Македонией) в 384 г. до н.э.  Основные сочинения: Метафизика; О душе; Органон; Категории; Первая аналитика; Вторая аналитика; Топика; Физика; Никомахова этика; Политика; Поэтика. 

 Трудно понять смысл учения Аристотеля без понимания его отношения к учителю. Последующие эпохи сделали из этих двух мыслителей символы противоположных культур. Точность этого наблюдения заключается в том, что настоящий продолжатель дела мастера продвигает и преодолевает теорию в соответствии с ее духом, а не повторяет пройденный путь.

 Претензии общего характера(Ненаучный характер основных понятий теории); претензии формально-логического характера(Противоречия между определением и применением понятия эйдоса; проблема предицирования эйдосов и аргумент «третьего человека»; проблема эйдосов для эйдосов); претензии общефилософского характера (Удвоение (умножение) действительности; Отрыв сущности вещи от самой вещи; бесполезность эйдосов для объяснения мира становления).

Аристотель достаточно резко критиковал платоновский мир идей, доказывая, что трансцендентные, т.е. отдаленные от мира вещей, идеи не могут быть причиной существования вещей, тем более познаваемости. Формы как внутренне присущие вещам Аристотель возвращает миру. Так теория синтеза материального и формального весомой альтернативой платонизму.

Стагирит не думал отрицать сверчувственного характера идей, но с платоновской их трактовкой не соглашался. Идеи, полагал он, суть умопостигаемое обрамление чувственного. Сверчувственное состоит не из умопостигаемого, а скорее из разумных сил. Идеи, или формы, суть наметки разумного в чувственном.

«Всё остальное не может происходить из эйдосов ни в одном из обычных значений «из». Говорить же, что они образцы и что всё остальное им причастно, – значит пустословить и говорить поэтическими иносказаниями. В самом деле, что же это такое, что действует, взирая на идеи? Ведь можно и быть, и становиться сходным с чем угодно, не подражая образцу; так что, существует ли Сократ или нет, может появиться такой же человек, как Сократ; и ясно, что было бы то же самое, если бы существовал вечный Сократ.

Эйдосы получаются и для того, для чего, как мы полагаем, их нет. Ведь по «доказательствам от знаний» эйдосы должны были бы иметься для всего, о чём имеется знание... на основании довода относительно «единого во многом» они должны были бы получаться и для отрицаний, …а на основании довода, что «мыслить что-то можно и по его исчезновении» – для преходящего: ведь о нём может [остаться] некоторое представление.

 Далее… одни признают идеи соотнесённого, о котором мы говорим, что для него нет
рода самого по себе; другие приводят довод относительно «третьего человека». Однако и здесь, [в мире чувственно воспринимаемого], и там, [в мире идей], сущность означает одно и то же. Иначе какой ещё смысл имеет утверждение, что есть что-то помимо окружающих нас вещей, – единое во многом? Если же идеи и причастные им вещи принадлежат к одному и тому же виду, то будет нечто общее им... Если же вид для идей и причастных им вещей не один и тот же, то у них,
надо полагать, только имя общее…

 Эйдосы для эйдосов. Эйдосы должны были бы быть образцами не только для
чувственно воспринимаемого, но и для самих себя, например род – как род для видов; так что одно и то же было бы и образцом, и уподоблением. ...В самом деле, эйдосов примерно столько же или не меньше, чем вещей, в поисках причин для которых они от вещей пришли к эйдосам, ибо для каждого [рода] есть у них нечто одноимённое… Должно было бы быть множество образцов для одного и того же, а значит, и множество его эйдосов, например для «человека» – «живое существо» и «двуногое», а вместе с тем ещё и сам-по-себе-человек. Следует, по-видимому, считать невозможным, чтобы отдельно друг от друга существовали сущность и то, сущность чего она есть; как могут поэтому идеи, если они сущности вещей, существовать отдельно от них? Однако в наибольшее затруднение поставил бы вопрос, какое же значение имеют эйдосы для чувственно воспринимаемых вещей – для вечных, либо для возникающих и преходящих. Дело в том, что они для этих вещей не причина движения или какого-либо изменения.»

Мысль Аристотеля стала несомненным прогрессом по отношению к платонизму, хотя в полемике, возможно, разум, и умопостигаемые формы оказались слишком резко разведенными. Различные формы предстали как результат притяжения богом всего мирского, как небесные продукты притяжения. Синтез платонизма и аристотелизма удался лишь спустя столетия, когда мир форм предстал в виде ноэтического космоса, присутстующего в божетсвенной мысли.